Случайность / театр post /

UPD Текст неожиданно пошел дальше, отредактирован, спасибо редакции  «Colta», исправлена неточность, опубликован, читайте здесь: https://www.colta.ru/articles/theatre/23661-sluchaynost-teatra-post-v-galeree-anna-nova-i-formula-organicheskogo-teatra

Премьера «Случайности» группы «театр post» игралась в Мультимедиацентре Русского музея, мой январский спектакль – в пространствах галереи AnnaNova. Время и место оказались волшебно-удачны, многое совпало как на заказ. Кроме того, что AnnaNovaсистемно работает с science-art, кроме того, что двухуровневая площадка легко встраивается в символический ряд спектакля, так еще и немультимедийная часть выставки Анастасии Потемкиной, открытой в то же время в галерее и на фоне которой происходит ожидание начала спектакля, выглядит сочиненной именно для «Случайности» декорацией. В условном фойе – первом выставочном зале галереи – ряд зеркал, с нанесенными на них «углеродными» шестиугольниками и графическими формулами неорганической материи – те самые СH1-C2H6 и т.д., которые большинство из нас читать не умеют, но в качестве знака органики считывают так же одномоментно, как E=mc2 – в качестве маркера некой относительности с путанной седой шевелюрой. Что кстати – так как книги Александра Маркова «Эволюция» и «Рождение сложности», на основе которых сделан спектакль, такие формулы содержат. Книги, и об этом необходимо сказать, о рождении жизни как химического феномена, о первых этапах эволюции. Главное же, что нашел для себя здесь автор пьесы – попытка Маркова наглядно объяснить целенаправленность эволюционных процессов, вырастающую из совершенно случайных мутаций. Делает это он на примере трансформации случайного набора букв в заданное предложение. Драматург Екатерина Августеняк, и раньше успешно работавшая в области перевода с человеческого языка на нечеловеческий, инвертирует этот мысленный эксперимент, пытаясь сопоставить процессы абиогенеза и эволюции с законами жизни и искусства.

Collapse )

Людмила Таболина

Чтобы не потерять. Пришлось быстро и кратко дать характеристику Людмиле Сергеевне в ряду других петербургских фотографов. Хороший эпитет нашелся.

Еще один фотограф. Важный и особенный. На днях писал о ней знакомой и, подбирая слова, сказал, то «ее фотографии – нечто прекрасное в самом тихом значении этого слова». Она инженер. Ей лет 60, если не больше. Она снимает на монокль, то есть, почти без объектива, с одой линзой, чтобы снять дистанцию между объектом и пленкой. И да, ей удается добраться до «реальной сути» в фотографии. И у нее много «литературных» изображений. Это Людмила Таболина.

Коротко о "Левиафане"

Неожиданно обнаружил в черновиках забытую, предельно короткую рецензию на "Левиафан" Звяггинцева:
«Это же "Елена – 2"
Сбондить собственную фильму по волнам
Ну а нам соленой пеной по губам.»

Гатчинские гардемарины #кбСвояШкола

Произошло то, что не часто случается в практике музейного проектирования. Живая экспозиция вышла почти неотличимой от эскизов, сделанных на самом первом этапе работы над ней. Для сравнения — кроме фотографий, выкладываю листы из 3D-проекта.
Удивительно тем более, что с самого начала, благодаря бодрому вхождению в тему и детали будущей экспозиции, моделировали вполне неуловимые, атмосферные вещи. Понятно стало, что необходимо создать не только оригинальные витрины, не только стилизовать и изготовить энное количество табуретов («банки», как из называют на флоте), не только внедрить в небольшое выставочное пространство массу фотографий, справиться с непростым, «рукодельным», контентом… Но надо передать нетривиальные чувства, испытываемые людьми, о которых мы рассказываем. А они ощущали себя немного — героями книг о путешествиях и подвигах, их переживания шли от чистого, юного сердца. Они испытывали гордость и от того, что уже могут считать себя будущими офицерами. И от того, что осознавали, в каком месте проведут пять лет жизни. Остро, по-своему — они ощущали связь времен. И ту долю ответственности, что налагает на них такая биографическая география.


1. Это кубрик курсантов

Collapse )

Гатчина – родина оперных онлайн-трансляций

Открыли (мы, «Своя школа», под присмотром научных сотрудников ГМЗ «Гатчина») в Гатчинском дворце новую постоянную экспозицию. Она – про то, как жила здесь семья Александра III. Гатчина, надо сказать, прочно ассоциируется лишь с Павлом, что несправедливо. Из действующих императоров жил в здесь постоянно в течении многих лет только Александр Александрович. Сюда же надолго была перенесена государственная жизнь – министры и дипломаты, двор, приезжали специальным утренним поездом для докладов и аудиенций на Балтийский вокзал (он был построен при Александре – так Гатчина стала единственным пригородом с двумя вокзалами).
Для проживания семьи – самого императора, Марии Федоровны и четырех детей – были выбраны самые скромные комнаты дворца, антресольный этаж Арсенального каре (правое крыло). Комнаты, восстановленные в рамках экспозиции, поражают скромностью как объемов (проходные, в анфиладе, высота потолков – два с половиной метра), так и обстановки. Только необходимая мебель, минимум декоративных безделушек, но огромное количество фотографий – частных, семейных, сделанных в Гатчине, в поездках, присланных родственниками из Виндзорского дворца (в одной приемной Марии Федоровны – 150 фотографий).
Дети жили по строгому графику – ранний подъем-зарядка-учеба-прогулка-учеба-дневник-молитва-сон. Светскую жизнь Александр презирал (едва ли не величайшим душевным испытанием стала коронация, потребовавшая всей пышности церемонии. В экспозиции о ней отдельный рассказ, но не потому, что значима, а от того, что негоже хранить в запасниках коронационное кресло, доставшееся музею прямо из Московского Кремля и Коронационный альбом, иллюстрированный лучшими художниками эпохи), чему жизнь в сорока верстах от столицы способствовала. Похоже, от такого уединения страдала более всего Мария Федоровна, называвшая семейные комнаты «пароходными каютами». Но, сколько возможно, после смерти супруга (до 1916 года), она подолгу живала Гатчине, принимая тут детей, также тосковавших о былой семейной идиллии.
В Петербурге, однако, осталась не только дворцовая жизнь. Там оставался и театр. Своими, семейными, силами давали музыкальные представления в Дворцовом театре (музыкальное образование имели все, а Михаил Александрович хорошо владел несколькими инструментами и композиторствовал). Смотаться в Питер на оперу не было привычки, а вот послушать телефонную трансляцию из Мариинского театра или из Консерватории – пожалуй.

История такова.Collapse )

Александр Блок, корабли и кораблики

27 мая – последний день работы выставки «Образ корабля в искусстве и поэзии» ("Уходят в море корабли...")» в Музее-квартире А. А. Блока. Сделали ее мы (КБ музейного проектирования «Своя школа») вместе с кураторами музея в ноябре прошлого года. Текст о «Кораблях», что ниже – написан в качестве внутренней рецензии, но вполне читабелен. Следующая выставка «Своей школы» и Музея Блока – только в декабре. Она будет о «Двенадцати» Блока. А пока читайте и спешите видеть.

Лавировали, лавировали и вылавировали. Именно так. Чтобы подобраться к картине, первой обратившей на себя внимание, приходится прокладывать себе путь среди хаотично расставленных посреди зала витрин. На самом деле – хаос – это только на первый взгляд. Если вдуматься, присмотреться к деталям, соотнести смыслы и содержания, понимаешь – перед тобой Боевой порядок. Серые борта витрин – как корабли, вставшие на рейде. Под каждым из них – тень в виде трехтрубного кораблика, изображение которого нам уже знакомо из анимационной заставки, встречающей в вестибюле выставочного зала. Так что вначале приходится застыть и полюбоваться «эскадрой».

Но даже теперь добраться до тех самых, привлекших внимание цветных гравюр Остроумовой-Лебедевой, сложнее, чем казалось – надолго останавливаешься у первого кораблика-витрины, которую, наверное, с особым трепетом оформляли сотрудники музея. Здесь экспонаты, дающие начало всей выставке, непосредственно связанные с Александром Блоком и его любовью к кораблям – свидетельства того, без чего все это собрание в стенах музея Блока казалось бы слишком внезапным.
Еще в вестибюле мы видели коллаж из рисунков Блока – детские и взрослые его росчерки – рисунки парусников, пароходов, ялик с рыбаками. В первой же витрине – обложка «самиздатского» журнала «Корабль», который Блок выпустил в девятилетнем возрасте. Collapse )

О неочевидности экспозиционных решений

Александр Бенуа в 20-х помогал своему другу, директору дворца-музея Гатчины, Владимиру Кузьмичу Макарову, превращать интерьеры Большого дворца в экспозицию. Во время первого своего посещения Гатчины, в 1921 году, он писал о том, что среди всех царских резиденций она произвела на него «наиболее глубокое» впечатление.
В первый же день ему устроили экскурсию, где показали и потаенные уголки замка, что повиляло не только на общее представление, но и на экспозиционный план: «Больше всего из всего тогда введённого в Гатчине (это первое обозрение длилось замка пять или шесть часов) поразил меня портрет Павла Петровича в образе мальтийского гроссмейстера. Этот страшный, очень большой портрет, служащий наглядным свидетельством умопомрачения монарха, был тогда «запрятан» подальше от членов царской семьи в крошечную проходную комнату а «Арсенального каре», но господин Смирнов, вводивший меня тогда по дворцу пожелал меня «специально удивить». У него был ключ от этой комнатки, и вот, когда он этим ключом открыл дверь и безумный Павел с какой-то театральный, точно из жести вырезанной коронной, надетой набекрень, предстал передо мной и обдал меня откуда-то сверху своим олимпийский взором, я буквально обмер. И тут же решил что я воспроизведу раньше чем что-либо иное, именно этот портрет написанный Тончи и стоящий целого исторического исследования».

Collapse )

Лед, сироп, Орхан Памук

Пятничный рынок Алании – не восточный базар, как это рисовалось. Красиво, разноцветно, но не пестро и не шумно. Овощи, фрукты, мед, специи, сладости – достаточно пяти минут, чтобы изучить. Никто не торгуется – у каждого латка – карточка с ценой, что немыслимо для находящихся тут же, через дорогу, туристических магазинов. Обойти рынок полностью, ряд за рядом – просто порадовать глаз, найти продавца посимпатичней или поколоритней, чтобы именно у него купить персиков, малюсеньких бананов или халвы. Мы с Машей так и делаем. Проплутав и исчерпав весь поверхностный колорит, выходим на тротуар – обочину рынка. Уже близится вечер и вокруг длинного стола собрались, судя по их ленивой расслабленности – продавцы, закончившие торговлю. В центре стола – большая, высотой с полметра, глыба льда. Старушка-турчанка скребет ее широким ножом, подставив стакан. Когда ледяное крошево наполняет его, туда вливают красную вязкую жидкость.
Молодая женщина, увидев в наших глазах вопрос, не дожидаясь, пока мы его зададим, на английском выдает рецепт: «Это лед с клубничным сиропом». Одна лира. Берем стаканчик. Ничего особенного, но освежает – на жаре приятно ощущать, как тает во рту подслащенный лед, такое не осушать залпом, процесс растягивается. Угощение – простое и безыскусное, выглядело нехарактерной деталью, импровизированным развлечением, значения ему мы, любители местного колорита, не придали.
Улетали в Петербург сложно. Рейс откладывали в течение шесть часов, потом заменили самолет. Регистрацию отменили, места в салоне пришлось занимать, как придется. Мы оказались в конце очереди на посадку, пришлось сесть у прохода, друг за другом. В дороге собирались вместе смотреть фильм, но не тот случай. Продолжили занятие, отвлекавшее нас все шесть дней на пляже – там Маша вслух читала «Имя мне – Красный» Орхана Памука, время действия которого – какие-то прошлые века, место – конечно же – Турция. Здесь читали роман по очереди, передавая друг другу электронную книгу, каждые десять страниц. Маша первая. Вдруг протягивает мне её, указывая на место в тексте. Читаю: «Стоял один из тех летних дней, когда единственным спасением от жары был вишневый сироп, охлажденный льдом, который, как говорили, везли с самого Улудага».

Прогулки с Бартом. В стороне от проселочной дороги

Первое интервью я взял по просьбе редакции театрального издания, но, как-то так получилось – не у театрального деятеля. У фотографа. У меня тогда был свой «Зенит», иногда я брал в руки «Смену», фотоаппарат попроще. Дома стоял увеличитель, с помощью которого печатал фотографии – до конца 90-х это было не в диковинку, многие могли назвать себя фотолюбителями. Однако профессионалов я никогда до этого не видел, а тем более человека, называющего себя фотохудожником. У Виты Буйвид, звезды петербургского андеграунда, была своя не то что, манера, а, как я определял это для себя, идеология. Не буду сейчас вдаваться в подробности ее проектов, но они запоминались. То расшитые вручную, стилизующие масскульт начала XX века отпечатки с барышнями пышных форм, то снимки, сделанные старинным фотоаппаратом. В общем, для меня это было сильно. Нашел недавно текст статьи, написанной по следам беседы. Чудом сохранился – на двух листах кальки, пробитый печатной машинкой сквозь копирку. Наивно и безыскусно изложено-пересказано. Подкупает разве бесконечным доверием к автору.
Но был фрагмент беседы, который я никогда не забывал, более того, часто припоминал. Вита говорила о магии фотографии. В качестве примера она привела процесс проявки фотоотпечатка. Лежит в ванночке лист бумаги, и вдруг начинает на нем появляться изображение. В том, как на белой поверхности проступает зафиксированная ранее реальность – действительно есть что-то необычное, волнительное. Никогда не знаешь, как это будет происходить, в какой последовательности проступят черты лица или части тела человека, предметы, деревья, дома. Меня всегда удивляла алогичность процесса. Вот что-то начинает чернеть, и через несколько секунд ты понимаешь, что это ворот чьей-то серой рубашки, а какая-то совершенно темная деталь становится видимой не сразу. Иногда в глаза бросаются детали, которых не замечал на месте съемки. Но это другая, уже избитая история, о ней снят один из лучших фильмов в истории кино – “Blow up” Антониони.
Можно отнести все на нюансы химии, но, кажется, фотографию не стоит сводить к сумме процессов, изучаемых естественнонаучными методами. Все-таки старое название этого искусства – «светопись», говорит о важной составляющей – в формировании изображения непосредственное участие принимает отраженный свет. Разглядывая на бумажной фотографии чье-то лицо, мы легко абстрагируемся от того факта, что видим результат ряда химических процессов, направленных на то, чтобы зафиксировать и закрепить на слое серебра следы света, упавшего на него. Магия, о которой можно здесь говорить, заключена именно в нем. Этот свет не теряет своей силы. Даже когда это лицо изменилось, постарело, истлело, было забыто всеми.
Однажды мне в руки попал очень хороший фотоаппарат. На время я забросил свой «Зенит», купил дорогю пленку и стал ее беречь. То есть, тратил только на самое важное. 36 кадров были отсняты в два летних месяца. За это время я успел дописать и защитить две курсовые, прочитать кучу книг, сдать экзамены. Я пережил короткий, но принесший неописуемые страдания роман. Формальный театр, в котором я на общественных началах исполнял роль завлита, объездил с гастролями, без меня, несколько европейских стран, а в перерывах между гастролями принял участие в городском фестивале, что осталось, кстати, запечатленном на той пленке. Ближе к осени жизнь несла уже не так стремительно и беспощадно. Появилась возможность запланировать что-то тихое и неспешное. Можно было проявить пленку. Сделал я это дома собственными силами. Каких-то кадров я очень ждал – переживал, как получатся, некоторые – вызвали удивление – забыл, что снимал. Два кадра я не смог опознать.
На пленке получается негатив. Когда не знаешь, что изображено на ней, а само изображение невнятно, распознать его очень трудно. Те, кто часто разглядывал черно-белую пленку, знают об интересном эффекте – если изображение слабое, пересвеченное, на белом фоне можно поймать такое положение относительно источника света, что начинаешь видеть его в позитиве. Правда, отпечатки с таких негативов никуда не годятся. Те же два кадра были напротив – довольно плотными. Я долго разглядывал их, пытался вспомнить, что же и когда снимал, безуспешно. Понять, что же там запечатлено, можно было, только напечатав их.
Загадочные кадры я отрезал и отложил в сторону. Время от времени рассматривал их. Потом, они пропали с глаз и забылись. Когда в ванной была затеяна очередная фотолаборатория, я вспомнил что их надо напечатать, но не смог отыскать.
Перебрал кипы бумаг на столе, перетряхнул книги, исследовал ящики стола. Нет.

Мне снился сон. С труппой Формального театра гуляем по лесу. Мох, невысокие сосны, тихо, ни одной тропинки. Север Ленобласти. Меня зовут к телефону. И правда, подхожу к кочке, на которой стоит старый черный эбонитовый телефонный аппарат, трубка снята. Беру ее, прикладываю к уху, вижу Нику. Ту самую девушку, с которой пережил часть лета. Она держит в руке трубку и повторяет, не сдерживая слез: «Меня никто не узнает! Меня никто не узнает!». Сон как сон. Ни к чему вроде. Любовные страдания уже утихли, театр на своем месте.
Проснулся, подошел к столу и увидел потерянный отрезок фотопленки с двумя кадрами. На них я узнал ее. Вспомнил тот вечер. Ника плачет, уронив голову на стол. Свет лампы падает на прическу, шею, лицо – сбоку. Никаких других источников света в комнате нет. Хочу запечатлеть отчаяние. Подхожу, навожу резкость, взвожу затвор, снимаю. Еще раз. Она не поднимает головы, продолжая плакать. Негативы выходит контрастными, все, что попало в кадр – вошло только фрагментами. Неудивительно, что я так и не смог понять, что же там происходит.
Эти два кадра я так и не напечатал. Они лежат в коробке с негативами. И они не единственные из тех, до которых не дошли руки.

Фото-флористический проект о Санкт-Петербурге XIX века

Небольшой отчет о нашей выставке в Дрездене. «Исчезнувшие запахи». Фотография, запахи, звук.
Выставка демонстрировалась в Дрездене 30 – 31 мая в рамках фестиваля “Feel Russia”. Куратор – Андрей Кудряшов. Запахи – Александр Ефремов, Сергей Белков. Саунд – Дмитрий Шубин.
Основана на двадцати фотографиях Вильяма Каррика середины XIX века. Его серия «Петербургские типы» была издана небольшим фото-тиражом. Для проекта фотографии распечатаны со сканов сделанных с оригинальных «визиток».
1 – 2 запаха, сопровождающие каждого персонажа, связаны, как правило, с его профессиональной деятельностью и поданы в стеклянных флаконах. Для их дегустации необходимо опустить в раствор блоттер (полоска бумаги) и понюхать его.
«Петербургские типы» серия постановочных фотографий. В своей студии Каррик воспроизводил обстановку, характерную для «типа» и одевал персонажей соответственно профессии и социальному статусу, использовался реквизит «моделей». «Люди простого сословия» представлены весьма широкой, дифференцированной выборкой – от кормилицы и офицера полиции – до лоточника и полотера.
Этикетки содержат не только название фотографии, но и его короткое описание, а так же цитаты из литературных произведений, так или иначе касающиеся типа и запаха.
Времени на создание выставки было всего три месяца. Мало. К тому же бюджет сократили до минимума, и в нашу команду не удалось привлечь историка. Поэтому микс из изображений, литературы, запахов и саунда получился интересным, но местами сумбурным.
С запахами Саша Ефремов работал впервые. Получилось практически все, даже то, что казалось маловероятным. Для «Посетителей чайной» хотелось запаха самоварной копоти, тлеющих шишек и иван-чая. Первые два вышли относительно легко, хотя возможность воспроизвести один из них казалась маловероятной. Но вот иван-чая, поначалу не вызывавшего вопросов, так и не сделали.
«Солдат и проститутка» должны были пахнуть порохом, махоркой, парфюмом. Состав пороха известен и прост, но вот его запаха не воспроизвели. Ограничились «махоркой», но второпях переделывали его из «табака», что в корне не правильно. Проститутка же поменяла свой запах, благодаря Гоголю, хотя и для «дешевого парфюма» были основания и в художественной, и в исторической литературе. Взяли цитату из «Невского проспекта: «Но Боже вас сохрани заглядывать дамам под шляпки! Как ни развевайся вдали плащ красавицы, я ни за что не пойду за нею любопытствовать. Далее, ради Бога, далее от фонаря! и скорее, сколько можно скорее, проходите мимо. Это счастие еще, если отделаетесь тем, что он зальет щегольской сюртук ваш вонючим своим маслом. Но и кроме фонаря, все дышит обманом». Из этого нафантазировали, что стоящие под фонарями в ожидании клиентов проститутки как раз и могли пропахнуть этим маслом. итд.
Из неназванных типов – извозчик, дворник, молочница, крестьянин, дети, шарманщики, городовой, священник, воин кавказского полка, казак, домохозяйка, приказчик.
Подлинники фотографий предоставлены Санкт-Петербургским музеем истории фотографии, по воле детектора его Дмитрия Сергеевича Шнеерсона.
Для записи саунд-трека использованы записи аутентичных инструментов из Санкт-Петербургского музея музыки, чему способствовала директор Театрального музея Наталия Ивановна Метелица.
Организаторы “Feel Russia”, студия «Красный квадрат», хотя и проявили толик креатива, попортили нам немало крови, экспонировали проект небрежно. Так что попробуем довести его до ума сделать в Петербурге.

Collapse )